Что касается художественной ценности игры вслепую, то она, безусловно, невелика. Наблюдая за партиями, как своими, так и других мастеров, я пришёл к убеждению, что игра вслепую не только отражается на силе играющего, но и в значительной мере искажает способ его мышления и стиль игры. Так, например, я не признал бы многие мои партии по стилю за свои и не могу себе представить, чтобы я играл подобным же образом за доской. Известную роль здесь играет то обстоятельство, что сеансер в целях пропаганды обычно стремится показать не столько качество своей игры, сколько силу своей памяти. Это мне показал не только собственный опыт, но и изучение партий других мастеров. Морфи возбудил всеобщее изумление, когда он в Лондоне сыграл одновременно 8 партий не глядя на доску, но анализ этих партий обнаруживает, что они содержат поразительно много ошибок. Пильсбери был одним из величайших мастеров игры вслепую всех времен, и его достижение — 21 партия — являлось в течение очень многих лет мировым рекордом. Однако когда он попробовал в 1922 году в Ганновере сыграть одновременно вслепую с 21 противником силы первой категории, то потерпел неудачу. Он довел сеанс до конца, но результат (+3-7=11) показывает, что такое предприятие оказалось ему не по силам. Также и среди современных мастеров имеются виртуозы игры не глядя на доску, но лишь очень незначительное количество сыгранных ими партий попало в печать. Очевидно, мастера сами признают, что эти их партии в художественном отношении стоят не слишком высоко. Из всех современных мастеров, которых мне приходилось наблюдать во время игры вслепую, мне больше всех импонирует Земиш с его технически совершенной, быстрой и уверенной игрой. Приводимые в этой главе мои собственные партии вслепую не свободны от типичных ошибок. После достижения выигранной позиции наступает странное ослабление напряжения; редко избирается продолжение, ведущее к технически кратчайшему выигрышу. В большинстве случаев эстетическое впечатление нарушается тем, что реализация уже достигнутого преимущества отнюдь не является безукоризненной. Меня часто спрашивают, каким образом я могу играть не глядя на доску столь большое количество партий. Мне думается, что весь секрет заключается в прирожденной остроте памяти, которую соответствующим образом развивают основательное знание шахматной доски и глубокое проникновение в сущность шахматной игры. Кроме того, большую роль играет так называемая техника дебюта и эндшпиля. Мною никогда не применялись какие-либо мнемотехнические схемы. Если же широкая публика полагает, что наиболее существенная трудность заключается якобы в том, чтобы всё время запоминать соответствующие положения, то она забывает, что играющий вслепую должен преодолеть ещё вторую, куда большую трудность, а именно — бороться вслепую, вслепую находить в каждой позиции хотя бы приблизительно лучший ход! Это очень важно, чтобы быстро окончить хотя бы часть партий и сократить этим их общее число. Перед каждым большим сеансом я вкратце набрасываю простой план, подразделяя все доски на группы по дебютам. Делается это совершенно произвольно. Например, во время моего нью-йоркского сеанса я подразделил 26 досок следующим образом: первые 6 партий я начал ферзевой пешкой, следующие 6 — королевской пешкой, потом опять 6 ферзевой и 6 королевской и, наконец, 2 последние — пешкой ферзевого слона. При вызове отдельных номеров досок надо лишь в процессе игры вспомнить о соответствующем дебюте; таким образом вспоминаются отдельные планы, угрозы и защиты, вспоминается позиция, последний ход, и можно комбинировать дальше.

Самые большие требования к памяти предъявляет дебютная стадия, так как до тех пор, пока партия ещё не приобрела индивидуального облика, память находит очень мало точек опоры. Наибольшая часть умственной работы проделывается с помощью так называемой логической памяти; это значит, что играющий не пытается воспроизвести перед своими глазами всю доску с её белыми и чёрными клетками, белыми и чёрными фигурами, как полагает большинство непосвящённых, но он припоминает только какой-нибудь характерный ход, конфигурацию части доски, наподобие того, как в жизни мы вспоминаем о каком-нибудь знакомом, книге или вещи. Так играю я, так играют, насколько мне известно, все мастера игры вслепую. Зрительная память, то есть способность представления, призывается на помощь только тогда, когда в особо критический момент нужно проверить положение, выяснить возможное заблуждение и т.п.

В случае необходимости уничтожить сомнение, своё или противника, возникшее вследствие, например, слуховой ошибки, играющий должен быть в состоянии, про себя или вслух, ход за ходом воспроизвести известное положение. Конечно, такого рода проверка допускается только в исключительных случаях, так как требует очень много времени.

Из книги Алехина «На пути к высшим шахматным достижениям»

Permalink | Leave a comment  »

Вначале некоторые маэстро возражали против моего участия. Одним из них был Бернштейн. Мне выпало счастье сразиться с ним в первом же туре и выиграть у него в таком стиле, что за эту партию я получил приз Ротшильда, как за самую блестящую в турнире. До этой партии сильнейшие маэстро смотрели на меня, как на лёгкую добычу для своей искушённости, но после неё они почувствовали скорее трепет, чем что-либо иное; во всяком случае, в дальнейшем они проявили чувство глубокого уважения к моему умению.

За время турнира было несколько более или менее интересных инцидентов. Нимцович, считавший себя гораздо сильнее меня и других участников турнира, играл однажды лёгкую партию с Бернштейном и на одно моё замечание надменно заявил, что мне бы не следовало вмешиваться в их игру, так как они признанные маэстро, а мне нужно ещё заслужить это звание. В результате этого некорректного замечания я сыграл с Нимцовичем целый ряд быстрых партий, которые и выиграл до смешного легко, после чего он взял свои слова назад. Впоследствии все маэстро признали, что мне нет равного в учении играть Blitzpartie.

Но возвращаясь к турниру. Я взял первый приз, проиграв лишь одну партию Рубинштейну, который разделил второе и третье место с Видмаром.

Из книги «Моя шахматная карьера»

Permalink | Leave a comment  »

В начале летних каникул очень недоставало тети и старика с цветами, — особенно этого душистого старика, пахнувшего то фиалкой, то ландышем, в зависимости от тех цветов, которые он приносил тете. Приходил он обыкновенно очень удачно, — через несколько минут после того, как тетя, посмотрев на часы, уходила из дому. «Что ж, подождем», — говорил старик, снимая мокрую бумагу с букета, и Лужин придвигал ему кресло к столику, где уже расставлены были шахматы. Появление старика с цветами было выходом из довольно неловкого положения. После трех-четырех школьных пропусков обнаружилась неспособность тети играть в шахматы. Ее фигуры сбивались в безобразную кучу, откуда вдруг выскакивал обнаженный беспомощный король. Старик же играл божественно. Первый раз, когда тетя, натягивая перчатки, скороговоркой сказала: «я, к сожалению, должна уйти, но вы посидите, сыграйте в шахматы с моим племянником, спасибо за чудные ландыши», — в первый раз, когда старик сел и сказал со вздохом: «давненько не брал я в руки… ну-с, молодой человек, — левую или правую?» — в первый этот раз, когда через несколько ходов уже горели уши и некуда было сунуться, — Лужину показалось, что он играет совсем в другую игру, чем та, которой его научила тетя. Благоухание овевало доску. Старик называл королеву ферзем, туру — ладьей и, сделав смертельный для противника ход, сразу брал его назад, и, словно вскрывая механизм дорогого инструмента, показывал, как противник должен был сыграть, чтобы предотвратить беду. Первые пятнадцать партий он выиграл без всякого труда, ни минуты не думая над ходом, во время шестнадцатой он вдруг стал думать и выиграл с трудом, в последний же день, в тот день, когда старик приехал с целым кустом сирени, который некуда было поставить, а тетя на цыпочках бегала у себя в спальне и потом, вероятно, ушла черным ходом, — в этот день, после долгой, волнующей борьбы, во время которой у старика открылась способность сопеть, Лужин что-то постиг, что-то в нем освободилось, прояснилось, пропала близорукость мысли, от которой мучительной мутью заволакивались шахматные перспективы. «Ну, что ж, ничья», — сказал старик. Он двинул несколько раз туда и сюда ферзем, как двигаешь рычагом испортившейся машины, и повторил: «Ничья. Вечный шах». Лужин попробовал тоже, не действует ли рычаг, потеребил, потеребил и напыжился, глядя на доску. «Далеко пойдете, — сказал старик. — Далеко пойдете, если будете продолжать в том же духе. Большие успехи. Первый раз вижу… Очень, очень далеко…»

…

«Как вы изволили провести время? — вдруг сказал отец. — Чем занимались?» «Ничем», — ответил Лужин. «А теперь что вы собираетесь делать? — тем же напряженно шутливым голосом, подражая манере сына говорить на вы, спросил Лужин старший. — Хотите уже спать ложиться или тут со мной посидеть?» Лужин убил комара и очень осторожно, снизу и сбоку, взглянул на отца. У отца была крошка на бороде, и неприятно насмешливо блестели глаза. «Знаешь что? — сказал он, и крошка спрыгнула. — Знаешь что? Давай во что-нибудь сыграем. Хочешь, например, я тебя научу в шахматы?»

Он увидел, как сын медленно покраснел, и, пожалев его, поспешно добавил: «Или в кабалу, — там есть карты в столике». «А шахмат у нас нет», — хрипло сказал Лужин и опять осторожно взглянул на отца. «Хорошие остались в Петербурге, — спокойно сказал отец, — но, кажется, есть старые на чердаке. Пойдем, посмотрим».

Действительно, — при свете лампы, которую высоко держал отец, Лужин нашел в ящике, среди всякого хлама, доску и при этом опять почувствовал, что все это уже было раз, — открытый ящик с торчащим сбоку гвоздем, пылью опушенные книги, деревянная доска с трещиной посредине. Нашлась и коробочка с выдвижной крышкой; в ней были щуплые шахматные фигуры. И все время, пока он искал, а потом нес шахматы вниз, на веранду, Лужин старался понять, случайно ли отец заговорил о шахматах, или подсмотрел что-нибудь, — и самое простое объяснение не приходило ему в голову, как иногда, при решении задач, ключом к ней оказывается ход, который представляется запретным, невозможным, естественным образом выпадающим из ряда возможных ходов.

И теперь, когда на освещенном столе, между лампой и простоквашей, была положена доска, и отец стал ее вытирать газетой, лицо у него было уже не насмешливое, и Лужин, забыв страх, забыв тайну, вдруг наполнился горделивым волнением при мысли о том, что он может, если пожелает, показать свое искусство. Отец начал расставлять фигуры. Одну из пешек заменяла нелепая фиолетовая штучка вроде бутылочки; вместо одной ладьи была шашка; кони были без голов, и та конская голова, которая осталась после опорожнения коробки (вместе с маленькой игральной костью и красной фишкой), оказалась неподходящей ни к одному из них. Когда все было расставлено, Лужин вдруг решился и пробормотал: «Я уже немножко умею». «Кто же тебя научил?» — не поднимая головы, спросил отец. «В школе, — ответил Лужин. — Там некоторые играли». «А! великолепно, — сказал отец. — Начнем, пожалуй…»

Он играл в шахматы с юношеских лет, но редко и безалаберно, со случайными игроками, — на волжском пароходе в погожий вечер, в иностранной санатории, где некогда умирал брат; на даче с сельским доктором, нелюдимым человеком, который периодически переставал к ним заглядывать, — и все эти случайные партии, полные зевков и бесплодных раздумий, были для него небрежным отдохновением или просто способом пристойно молчать в обществе человека, с которым беседа не клеится, — короткие, незамысловатые партии, не отмеченные ни самолюбием, ни вдохновением, и которые он всегда одинаково начинал, мало обращая внимания на ходы противника. Не сетуя на проигрыш, он все же втайне считал, что играет очень недурно, и если проигрывает, то по рассеянности, по добродушию, по желанию оживить игру храбрыми вылазками, и полагал, что, если приналечь, можно и без теорий опровергнуть любой гамбит из учебника. Страсть сына к шахматам так поразила его, показалась такой неожиданной и вместе с тем роковой, неизбежной, — так странно и страшно было сидеть на этой яркой веранде, среди черной летней ночи, против этого мальчика, у которого словно увеличился, разбух напряженный лоб, как только он склонился над фигурами, — так это было все странно и страшно, что сосредоточить мысль на шахматном ходе он не мог и, притворяясь думающим, то смутно вспоминал свой беззаконный петербургский день, оставивший чувство стыда, в которое лучше было не углубляться, то глядел на легкое, небрежное движение, которым сын переставлял фигуру. И через несколько минут сын сказал: «Если так, то мат, а если так, то пропадает ваш ферзь», — и он, смутившись, взял ход обратно и задумался по-настоящему, наклоняя голову то влево, то вправо, медленно протягивая пальцы к ферзю и быстро отдирая их, как будто обжигаясь, а сын тем временем, спокойно, с несвойственной ему аккуратностью, убирал взятые фигуры в ящик. Наконец Лужин старший сделал ход, и сразу начался разгром его позиций, и тогда он неестественно рассмеялся и опрокинул своего короля. Так он проиграл три партии и почувствовал, что, сыграй он еще десять, результат будет тот же, и все-таки не мог остановиться. В самом начале четвертой, сын отставил его ход и, покачав головой, сказал уверенным, недетским голосом: «Худший ответ. Чигорин советует брать пешку». И когда, с непонятной, безнадежной быстротой, он проиграл и эту партию, Лужин старший опять, как давеча, рассмеялся и стал дрожащей рукой наливать себе молоко в граненый стакан, на дне которого лежал стерженек малины, всплывший на поверхность, закружившийся, не желавший быть извлеченным. Сын убрал доску и коробку, положил их в угол на плетеный столик и, равнодушно пробурчав «спокойной ночи», тихо прикрыл за собою дверь.

…

А рано утром, в густой роще за садом, в самом темном и мшистом углу, маленький Лужин зарыл ящик с отцовскими шахматами, полагая, что это самый простой способ избежать всяких осложнений, благо есть теперь другие фигуры, которыми можно открыто пользоваться. Его отец, не совладев с любопытством, отправился к угрюмому доктору, который играл в шахматы куда лучше его, и вечером, после обеда, смеясь и потирая руки, всеми силами стараясь скрыть от себя, что поступает нехорошо, — а почему нехорошо, сам не знает, — он усадил сына и доктора за плетеный стол на веранде, сам расставил фигуры, извиняясь за фиолетовую штучку, и, сев рядом, стал жадно следить за игрой. Шевеля густыми, врозь торчащими бровями, муча мясистый нос большим мохнатым кулаком, доктор долго думал над каждым ходом и порой откидывался, как будто издали лучше было видно, и делал большие глаза, и опять грузно нагибался, упираясь руками в колени. Он проиграл и так крякнул, что в ответ хрустнуло камышевое кресло. «Да, нет же, нет же, — воскликнул Лужин старший. — Надо так пойти, и все спасено, — у вас даже положение лучше». «Да я же под шахом стою», — басом сказал доктор и стал расставлять фигуры заново. И когда он вышел его провожать в темный сад до окаймленной светляками тропинки, спускавшейся к мосту, Лужин старший услышал те слова, которые так жаждал услышать, но теперь от этих слов было тяжело, — лучше бы он их не услышал.

Доктор стал бывать каждый вечер и, так как действительно играл очень хорошо, извлекал огромное удовольствие из непрекращавшихся поражений. Он принес учебник шахматной игры, посоветовал, однако, не слишком им увлекаться, не уставать, читать на вольном воздухе. Он рассказывал о больших мастерах, которых ему приходилось видеть, о недавнем турнире, а также о прошлом шахмат, о довольно фантастическом радже, о великом Филидоре, знавшем толк и в музыке. Иногда, с угрюмой улыбкой, он приносил то, что называл «гостинцем», — хитрую задачу, откуда-то вырезанную. Лужин, покорпев над ней, находил наконец решение и картаво восклицал, с необыкновенным выражением на лице, с блеском счастья в глазах: «Какая роскошь! Какая роскошь!» Но составлением задач он не увлекся, смутно чувствуя, что попусту в них растратилась бы та воинственная, напирающая, яркая сила, которую он в себе ощущал, когда доктор ударами мохнатого пальца все дальше и дальше убирал своего короля и, наконец, замирал, кивал головой, глядя на доску, меж тем, как отец, всегда присутствовавший, всегда жаждавший чуда, — поражения сына, — и пугавшийся, и радовавшийся, когда сын выигрывал, и страдавший от этой сложной смеси чувств, — хватал коня или ладью, говорил, что не все пропало, сам иногда доигрывал безнадежную партию.

Набоков «Защита Лужина». Кстати, в книге упоминается, что старик-еврей с цветами выигрывал даже у Чигорина.

Permalink | Leave a comment  »

— Как тебя зовут? — зашептал я.
— Петя, — ответил он.
— А с чего ты взял, что Каспаров сыграет Кf6?
— Это самое сильное, — сказал он и взглянул на меня, как на несмышлёныша…

Наверное, Карпов довольно быстро понял, что эту партию ему не спасти, хотя его выражение лица, его посадка за столиком успокаивающе действовали на его поклонников… «Толя выкрутится, отсидится, — говорили они, — а пешечка-то проходная останется…»

Но время шло, давление Каспарова нарастало, надвигался цейтнот, и вставал вопрос, а понадобится ли проходная пешечка чемпиону мира, а если понадобится, успеет ли он ею воспользоваться?

Каспаров, кажется, впервые в этом матче заметался по сцене, подавляя волнение, нетерпение и желание как можно скорее закончить партию (это желание, кстати, не раз играло с ним плохие шутки). Но сегодня ему всё удавалось. Во всяком случае, он  ни разу не «дёрнулся» и лишь сдавливал кольцо очередным ходом. Энергия, душевные силы, вложенные обоими в эту партию, были столь велики, что я уже не сомневался в одном — кто победит в этой партии, тот и победит в матче. Темпераментным каспаровским болельщикам тяжело было сдерживать эмоции. Если кто-то из них и не понимал, что Каспаров выигрывает, то догадывался. И когда уже, по сути дела в агонии, Карпов пожертвовал ферзя, чтобы хотя бы отложить партию и сдать её на следующий день, не испытав травмирующего восторга каспаровских болельщиков, кто-то из них не выдержал, вскочил со своего места и зааплодировал. Но в этот момент на другом конце зала поднялся с места огромного роста кавказец и так устрашающе произнёс «т-ссс!» и столь грозно посмотрел на нарушителя, что тот мгновенно сел и уже боялся аплодировать даже тогда, когда в адрес победителя вспыхнула овация. Карпов остановил часы за ход до мата…

Из книги «Сюжет с немыслимым прогнозом» Арканова и Зерчанинова.

Permalink | Leave a comment  »

Стёбы Ботвинника:

• «У Фишера есть правило: он сознательно или подсознательно — действует за доской всегда рационально».
• «Я остаюсь на своей старой позиции, что хотя Фишер и очень крупный шахматист, но и на солнце есть пятна. У него есть недостатки — и человеческие, и шахматные, — они и могут быть использованы. Нужно только хорошо играть в шахматы».

Тайманов: «У Фишера есть недостатки, которые можно использовать. Например, узкий дебютный репертуар. Он играет неопасно в том отношении, что почти не удивляет неожиданностями». Проиграл он впрочем Фишеру в матче претендентов всухую. После матча у него спросили:

— У Фишера есть чувство юмора?
— Не знаю, возможно оно у него и есть, но во время игры оно ему не требуется. Значительно важнее иметь чувство юмора его соперникам.

Ошибка Спасского: «Фишер, возможно, не так опасен. Бобби не является новым Капабланкой. Он наивен в игре и в жизни... Все его идеи прямолинейны, ясны и их легко раскрыть».

Из книги «Загадка Фишера» Мансурова, история про чувство юмора — «О, шахматы!» Карпова и Гика.

Permalink | Leave a comment  »